«Боль отца»

Я не смотрел сводки. Я смотрел на дверь.
‎Я верил: ты войдёшь — и станет теплей.
‎Твои ботинки стоят у порога,
‎А я не могу их сдвинуть. Не могу. Слышишь, сынок?
‎Я говорю с тобой шёпотом, как с живым,
‎И каждое утро просыпаюсь седым.
‎
‎Ты ушёл туда, где идёт СВО,
‎Где небо в дыму, где земля в огне.
‎Я не спрашивал, за что и против кого,
‎Я просил у Бога только одного:
‎Чтоб тебя не коснулась чужая пуля,
‎Чтоб ты вернулся живым.
‎
‎
‎Ты писал: «Пап, всё нормально. Мы на позиции.
‎Не переживай. Скоро домой. Прикинь?»
‎Я перечитывал эти короткие строки,
‎И в груди что-то рвалось, как провода.
‎Я ждал тебя. Каждую ночь не спал.
‎Я твою фотографию к сердцу прижимал.
‎
‎А потом пришли с бумагой.
‎Слово «груз двести» — как удар под дых.
‎Я не упал. Я стоял. Я даже кивнул.
‎Я не знал, что можно так ненавидеть мир.
‎Я не плакал при них. Я сильный. Я смог.
‎Но когда за ними закрылась дверь —
‎Я выл. Я бил кулаками об пол.
‎Я просил: «Верните. Он же не умер. Он спит.
‎Он просто устал. Он сейчас позвонит».
‎
‎Мама твоя постарела за день.
‎Она гладит твой свитер, как будто ты есть.
‎Она ставит тарелку на стол по привычке,
‎И смотрит в неё, и молчит, и не ест.
‎А я не могу выбросить твою зубную щётку,
‎Не могу переставить твою кружку.
‎Я всё ещё покупаю хлеб на двоих.
‎
‎Сынок, я не верю, что тебя больше нет.
‎Ты есть. Ты в каждом углу. Ты в моём сне.
‎Ты в шуме чайника, в скрипе двери.
‎Я слышу твой голос: «Пап, ну хватит, не плачь».
‎А я не могу. Я не могу иначе.
‎
‎Прости меня, сын. Я не уберёг.
‎Я бы отдал свою жизнь, если б мог.
‎Я горжусь тобой. Но гордость — не обнять.
‎Она не заменит твоей руки.
‎Я ненавижу эту бумагу, этот штамп,
‎Этот проклятый день, эти венки.
‎Я ненавижу себя за то, что дышу,
‎Когда ты не дышишь.
‎
‎Ты вернись. Хотя бы во сне. Хотя бы на миг. Сынок......